Экзистенциальная терапия и (не) моя жизнь

В европейской цивилизации дела обстоят таким образом, что сколько-нибудь серьезная (ответственная, личная, в конце концов) деятельность (практика) должна быть предварена под стать ей серьезным (ответственным, личным) мышлением (теорией). Личным, однако, теоретизирующее мышление может стать лишь в случае укорененности в личном переживании: в отсутствие такового оно мгновенно теряет свою гравитационную связь с действительностью. Для того, чтобы определенным образом действовать в-мире (а не просто отвлеченно рассуждать О нем), следовательно, мы должны испытывать на себе определенное воздействие мира, переживать его определенным образом.

Ученик Хайдеггера Больнов как-то заметил, что экзистенциальное переживание имеет характер "неоспоримой и окончательной отрешенности". Нет ничего удивительного в том, что наиболее отчетливым образом такая отрешенность переживается в детстве, когда мы еще не "вросли" в мир, когда цепочки означающих еще имеют свои слабые звенья и, спонтанно разрушаясь, выключают ребенка из становящегося все более "понятным" мира, устремляя его взгляд куда-то в пустоту, где нет вообще ничего, включая его самого. Кажется, повседневная речь, стыдящаяся громкости собственных слов, называет "экзистенциальными" именно те мысли, которые доносятся как бы из ниоткуда - но, не имея определенного источника звучания, они непостижимым образом охватывают жизнь как таковую, во всей ее полноте (или пустоте - тут уже от изменчивой звуковой волны зависит).

Как по мне, "мыслить экзистенциально" - значит, занимать неопределенную и неопределившуюся позицию в отношении того, что кажется уже-понятным. "Ну вот зачем тебе думать о том, зачем тебе жить? Неужели недостаточно просто обнаружить себя в пространстве, размыкаемом, с одной стороны, "хочу" (желанием), стало быть, и с другой стороны, "надо" (долгом)?". "Да...но зачем МНЕ все это?". Мне всегда казалось, что, не начав с такого "детского" вопроса, ни один "взрослый", в действительности, не имеет права себя таковым называть - и обречен оставаться эдаким "потемкинским" взрослым, живущим в потемках (т.е. наощупь, как придется) и плодящим темноту мысли вокруг себя.

К сожалению, темнота Пещеры, как напоминает Платон, привычна и приятна глазу. Видеть просвет в представлявшемся плотном бытии, а тем более удерживаться в этом видении, быть этим просветом - значит, буквально, быть "не по себе", в отрешенности от всего "моего". От этого часто кружится голова - и нам нужен кто-то, способный заботливо (т.е. "терапевтично") подхватить нас под локоток. Чтобы мы еще немного задержались в этом смысловом вакууме, на расстоянии от уже-понятного мира, на расстоянии от ужепонятного себя - и, вернувшись, вернулись повзрослевшими, перестав наивно доверяться иллюзии устойчивой самопонятности.

Из сказанного проистекает чисто технический вопрос о способах произвольного удерживания (как минимум, себя, как максимум - клиента) в состоянии такого рода отрешенности (которое можно с полным правом именовать созерцательным - в противовес повседневному деятельностному уму, не задающему вопросов о сути своей деятельности). Возникает необходимость обращения к феноменологическому корню экзистенциального мышления - к перемещению взгляда, смене вектора редукции с "бытия" (как жизнь живется) на "сознание" (как жизнь мыслится). Из веера редукций, предложенных феноменологами, нам более всего интересна предложенная буддологом Пятигорским "объективная редукция", имеющая дело со "сворачиванием" деятельности сознания как моего сознания. Что будет, если допустить, что весь мой опыт (заранее, разумеется, "низведенный" в порядке феноменологической редукции до опыта сознания) помыслить как просто опыт, не имеющий ко мне никакого отношения? Получится позиция наблюдателя - точнее, наблюдения (ведь я как наблюдатель себя из этого эксперимента уже упразднил), резко контрастирующая с позицией мышления - как деятельностного (следовательно, опирающегося на деятеля) процесса. Получается то самое пресловутое Присутствие, как акт позволения всему быть: телу как телу, чувствам как чувствам, мыслям как мыслям - без привычной нарциссической попытки что-либо исправить, но затаив дыхание и застыв в благоговении перед таинством жизни.

Предлагаю упражнение (ведь я предупредил, что речь идет о технике, τέχνη как "навыке" - навык же требует моего живого участия: исходя из знания того, как "плавают", я смогу, конечно, понять, ЧТО такое "плавание", но поплыть я смогу, лишь зайдя в воду), взятое из тантрического учения Дзогчен:

• взгляните на то, что происходит вокруг, осмотритесь
• теперь попытайтесь взглянуть на того, кто осматривается
• не пытайтесь слишком сильно сосредоточить свой взгляд в попытке ухватить нечто определенное - вместо этого, спросите себя, есть у глядящего форма, цвет, пространственная характеристика? Я "снаружи" или "внутри"? Что отделяет меня от неменя?
• если вам удалось узнать ответы на эти вопросы, спросите себя: кто знает? кто думает эту мысль?
• если ваш ответ "Я думаю", спросите еще раз: а что это за Я, которое сейчас думает "Я думаю"?
• пребывайте с получившейся бессмыслицей ничего-не-видения

Суть этого трюка в том, что он не предполагает никакого трюкачества, но эксплицирует эпистемологический парадокс, в который попадает сознание, стремящееся зафиксировать само себя.

Может сложиться впечатление, что удел "трюка", в лучшем случае - (все более виртуализированные) стены терапевтического пространства, а в худшем - подушка для медитации. Ничего подобного. Вернее, это действительно так, но лишь на начальных этапах - наподобие того как обучение погружению в физические глубины океана требует предварительного погружения в бассейне. Буддийским учением не предполагается, будто бы за такого рода свободой от захваченности повседневностью надо выходить за пределы этой повседневности. "Бесконечно-вечное" уже здесь: так называемое "созерцание" имеет его, одновременно, своим источником и своим результатом - достаточно лишь освоить головокружительный навык упразднения якобы-своего мира, открыться присутствующему-самому-по-себе, вывалившись за пределы мышления, исступленно пытающегося вычислить наилучший из безопасных способ разворачивания событий.

Есть в этом, безусловно, нечто поэтическое – вспоминается «Пророчество невинности»:
В одном мгновении видеть вечность,
Огромный мир — в зерне песка,
В единой горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.

Блейк, конечно же, мистик. Но мистик в благородном смысле этого слова: обычно рациональному уму мистика представляется эдакой "легкой дорогой", на которой не возникают вопросы по отношению ко всему, что встречается. Что если настоящий мистик - не тот, кому "лень думать", но то, кто, напротив, предпринимает некоторое усилие мысли, задерживаясь в состоянии незнания, тот, кто и рад бы, возможно, был "все взять и поделить", но ясно ощущает наивную (если не сказать "высокомерную") бестолковость подобных попыток? На удивление, наподобие того, как удерживание "здесь-и-сейчас" в пространстве повседневности обнаруживает повседневное как средоточие бытия в его полноте, удерживаемый здесь-и-сейчас терапевтический взгляд обнаруживает в пространстве сессии и клиента, и терапевта целиком, в полноте их существования.

Усилие такого удерживания умело схвачено Рильке:
«Склоняется час и на меня опирается с отчетливым металлическим звуком, сотрясены мои органы.
Я чувствую, я могу и создаю пластический день»
и в другом месте:
«Стань и вместе с этим знай небытия значенье, бесконечную глубь маха твоего внутреннего качения, что его ты целиком описываешь в этот один-единственный раз»

Именно такое усилие составляет, одновременно, условие возможности экзистенциальной терапии (иначе она была бы безнадежно оторвана от реальности, служила бы лишь разговором о ней откуда-то с высоты птичьего полета) и ее основную этическую максиму - осознанно заключить в скобки "свой мир" и мистически (т.е. удерживаясь в незнании) быть в становящемся здесь-и-сейчас.

В такого рода "осознанно-мистическом" чувствуется какая-то чудовищная хрупкость - следствие удерживания себя в мысли о преходящести происходящего, неумолимом ускользании бытия в направлении небытия. Однако именно в смирении перед тотальностью, повсеместностью бытия-к-смерти, в мужественной приостановке желания закрепиться в существовании, гарантировать себе его дление, мы и обнаруживаем возможность просто-быть, противоположную вынужденности определенного и ограниченного бытия-каким-то-образом. Экз-истенциальная терапия - есть, следовательно, прекращение борьбы с постоянно утекающей сквозь пальцы жизнью, вы-ход из этого обреченного на провал противостояния: ведь каким образом возможна какая бы то ни было страдательность, если нет того, кто напряженно действует, пытаясь изменить мир и себя самого? В таком приближении, терапевт - даже не спутник, чье присутствие помогает клиенту, ужаснувшись (вот этого всего-ничего), продолжать "идти и смотреть". Скорее, он - инструктор-парашютист, помогающий клиенту покинуть уютную кабину самолета своей жизни и сопровождающий его в свободном падении.