Гуманистическая часть

Доклад был прочитан на 4-ой конференции НЭ 20 сентября 2025 г.

Этот доклад собирается содержать в себе размышления о той половине экзистенциально-гуманистической терапии, которая не экзистенциальная. В самом возникновении понятия «гуманистический» есть проблемное поле и несколько серьезных внутренне противоречивых линий развития. В обыденной речи мы имеем в виду что-то вроде человечный, бережный, ориентированный на интересы и потребности людей, когда речь идет о противопоставлении требованиям коллективов и каких-то механизирующих или тоталитаристских нарративов. Однако все не так просто.

История понятия начинается с текста Петрарки 14-го века, в котором он отыскивает у Цицерона (2-ой век) слово humanitas, описывавшее его школу. Судя по контексту, это humanitas обозначало римскую образованность в самом широком смысле. Называя так школу, Цицерон имел в виду что-то вроде очеловечивания ее слушателей. Впрочем, что в точности он имел в виду, мы можем только предполагать.

Проще с Петраркой. 14-ый век, конец Высокого Средневековья, эпидемии, крестовые походы и готика. Разворот к античности связан с поисками чего-то чистого и настоящего, к чему можно было бы вернуться, по сравнению с тем беспределом, который, как обычно, происходит в современности. Идея гуманизма, подсмотренная у 2-го века, трансформируется вместе с воззрениями самого Петрарки. Его гуманизм – уже не свойство конкретной школы, а свойство этической позиции, во-многом продиктованной религиозной христианской рефлексией.

Для Петрарки и его современников важно, что именно человек, в отличие от других животных, создан по образу и подобию божьему. У человека с Богом с самого начала были особые отношения, даже сын Бога воплотился именно в человека. Гуманизм 14-го века – это значит, в первую очередь, что человек важнее других животных, его потребности, при прочих равных, стоят выше, чем потребности собаки или таракана.

Другой важный аспект humanitas Петрарки – это телеология, поиск цели существования человека в его настолько особом и привилегированном статусе. Наследуя античности, Петрарка продвигает идею, которая подразумевает развитие всех лучших качеств, таких как интеллект, добродетель, красота и гармония, в борьбе с присущей человеку греховностью.

Такому способу возвышения человека сопутствовало развитие медицины, технических наук и искусства. Людей на территории Европы за последние годы стало несколько меньше, а доступного качества жизни, наоборот, больше. Развивались города и торговля. Продолжало расти экономическое неравенство, позволяя выделиться довольно приличному классу людей, имеющих возможность предаваться глубоким раздумьям.

До сих пор понятие гуманизма и гуманистического носило скорее аморфный характер «за все хорошее против всего плохого», но уже к Реформации намечается проект будущего масштабного разлома. Чтобы показать этот разлом, коротко обратимся к спору двух священников 15-16 вв., Мартина Лютера и Эразма Роттердамского.

Проблема, которая нас будет интересовать, касается пределов свободы воли. Либо человеческая свобода воли не ограничена Богом, и тогда только сам человек несет полную ответственность за распоряжение этой свободой (Эразм Роттердамский), либо эта свобода заведомо реализуется только под неким присмотром, в рамках определенной траектории, которую человеку определяет Бог (Мартин Лютер), и тогда можно говорить о таких вещах, как судьба, предопределение и поиск понимания, для чего Бог создал человека именно таким.

В первой традиции мысли «гуманистически» – значило с уважением к человеку в его независимости. Этот гуманизм делает человека мерилом всех вещей по сю сторону и делает его волю определяющей силой движения истории, и личной истории, и общей. Для этой концепции важным понятием становится dignitas (можно перевести как человеческое достоинство).

Во второй, лютеровской традиции «гуманизм» означает, в первую очередь, защиту интересов одного человека от интересов другого человека.

Практическую иллюстрацию этого философского противоречия мы увидим на примере Великой французской революции (в частности, у Филиппа Смита есть прекрасная статья "Рассуждения о гильотине: карательная техника как миф и символ", в которой гильотина рассматривается с противоположных точек зрения на ее гуманистическую природу).

Придется обратиться к нескольким историческим предпосылкам этой дискуссии. В рамках философии французского Просвещения Руссо говорит нам, что человек хорош сам по себе, и стоит лишь создать ему наиболее благоприятные условия, как эта хорошесть проявится в полной мере. Гроций подробно пишет о «естественном праве» каждого, куда входит право осуществлять свои потребности настолько, насколько это только необходимо. С поправкой, что у приличного человека и потребности будут приличные – он не может хотеть чистого зла и не станет его творить.

Но происходит революция, в ходе которой идея о существовании естественного права воплощается в том, чтобы лишить прав массы людей, руководствуясь единичными представлениями о прекрасном и справедливом. «Естественное право» (право на жизнь, свободу, частную собственность, на стремление к счастью и благополучию) упирается в такое же естественное право с другой стороны. Более того, возникает концепция допустимых сопутствующих жертв (между прочим, людей). Очевидный и прежде тезис капает по желобу гуманной гильотины: то, что является добром для одного человека, часто является злом для другого.

Значит ли это, что людей надо ограничивать в их правах для их же блага? А что тогда можно считать истинным гуманизмом: поставить в центр внимания Человека с его наследственным образом и подобием или подчинить его личные интересы – интересам Общества, от чьего имени будут говорить лишь некоторые его представители (король, избранники, лидеры мнений)? Может быть, как было сказано в парижском парламенте еще в 13-м веке, права одной личности и заканчиваются там, где они упираются в права другой личности, но где точно проходит эта граница?

Примерами этой проблематики на нынешнем пространственно-временном ареале могут выступать такие базовые вопросы, как право на аборт, на эвтаназию, право на отказ от принудительного труда, от образования или лечения. Возраст согласия. В одной из традиций гуманизма следует сказать: Ты – Человек, решай сам за себя, что ты хочешь делать со своей жизнью, это гуманно. А заставлять тебя что-либо делать негуманно. Особенно, если ты решаешь только и исключительно за себя самого.

Но разве бывает так, что решения человека касаются только его одного? Право на аборт затрагивает также плод и, может быть, отца. Право на эвтаназию – врачей, наследников, правоохранительную систему. Отказ от образования детей ставит под угрозу социальную структуру общества через несколько лет, да и способен ли сам ребенок принимать такие решения и отвечать за них в полной мере? Открывается бездна этических и юридических вопросов.

Право на отказ от лечения может влиять на судьбу одного человека только при условии, что болезнь не заразна и не угрожает интересам окружающих людей. Право на отказ от вакцинирования… Уголовная ответственность за постановку другого человека под риск заражения… Я перечисляю все эти коллизии не для того, чтобы запутать, а чтобы показать всю многомерную сложность очевидного, казалось бы, гуманизма.

Итак, что гуманнее – сделать, как ты сам хочешь, и кому-то при этом навредить, или сделать в интересах общества, но ужавшись самому? И какой вариант ставит интересы Человека выше в конечном итоге?

Гуманистическая психотерапия – это терапия, ориентирующаяся на гуманистические ценности. Но какие это ценности? Безопасность? Проблематично. Любовь? Крайне проблематично, чего стоят вопросы измен, преступлений из ревности, детско-родительских отношений. Ценность жизни? Ок, но все-таки как насчет эвтаназии? Может быть, dignitas, уважение к человеческому достоинству?

Во время конференции мы провели среди слушателей опрос о том, допустимы ли физические наказания, отдельно как побои, и отдельно как принудительный физический труд. Большая часть группы не допускала побоев, но к труду отнеслась толерантно. В своем понимании человеческого достоинства наше общество сейчас находится здесь. Эта грань всегда плавающая, но и так видно, что представление о человеческом достоинстве – не абсолют, который всем, всегда и отовсюду виден одинаково.

Чадра у женщин. Обязательный призыв. Пластические операции. Предоставление и получение сексуальных услуг за деньги. Если вы можете твердо сказать, какое отношение к этим вопросам «более гуманно», значит, вы знаете, какое из двух крайних пониманий гуманизма и гуманистических ценностей ближе лично вам.

Случались в нашей отрасли дискуссии на эту тему и раньше. Можно даже сказать, что они были в тот период, когда эти крайние понимания особенно хорошо просматривались на больших исторических процессах.

В 1945-м году Сартр публикует эссе «Экзистенциализм значит гуманизм». В нем он говорит, например, что страдание – это эмоция, которую люди испытывают, осознав, что несут ответственность не только за себя, но и за всё человечество. Он отказывается от «метафизических оправданий», от идеи образа и подобия, говорит об отчаянии и всем остальном, так характерном для экзистенциальной мысли того периода.

Но в Германии еще вполне жив и здравствует Хайдеггер, который пишет на это эссе свой разгромный ответ «Письма о гуманизме». Он критикует представление о гуманизме как о системе воспитания и образования, о деле школы и культуры. Человечность, по его мнению, коренится не в телесно-душевном устройстве, а в принятии дара бытия. Необходимо возвратить слову «гуманизм» его древний «бытийно-исторический смысл». Человек, стремящийся к бытию, «должен сперва научиться существовать на безымянном просторе». Требуется, как всегда, определенное усилие, чтобы понять Хайдеггера, но, по сути, он говорит, что экзистенциализм – это совсем не гуманизм, а напротив, гуманизм в том виде, как его понимает Сартр, антиэкзистенциален в том смысле, как его понимает Хайдеггер.

Мы видим здесь уже знакомое реформационное противопоставление гуманизма, ориентированного на доброе сожительство всех со всеми, с гуманизмом, восходящим к человеку как главному творению Бога или образу Бытия, ницшеанскому человеку, рожденному стать Сверхчеловеком, если он не будет отвлекаться на всякую ерунду.

Политические философы и социологи тоже пытались подступиться к этому вопросу. Проблема границ агентности да и самого существования этой агентности вносит беспокойство в любые социальные науки. Многим хотелось бы найти способ как-то преодолеть этот разлом или посмотреть на него «сверху». Так, в какой-то момент в попытках защитить агентность индивида от обуславливания со стороны социальной структуры социолог Александер решает взять себе в союзники культуру, поскольку, по его мнению, корень волюнтаризма человеческого действия может изначально скрываться именно там. Антропология и даже нейробиология тоже имеют по этому поводу некоторые идеи.

Как психотерапевты мы сталкиваемся с различиями в восприятии гуманизма и гуманистичности очень часто, когда имеем дело с вопросами жизни и смерти или вопросами прикладной этики. Двое людей легко могут декларировать дословно общие идеи гуманизма, при этом «в проклятых вопросах» оказываться далеко по разные стороны баррикад.

Так что вообще означает «гуманистическая психотерапия»? Какая она, в отличие от другой, негуманистической?

Терапия, направленная на человека как на объект или высшую ценность (тогда по сравнению с кем или чем)? Система, затвердившая себе, что на все «проклятые вопросы» не существует правильных ответов? Способ мышления, позволяющий говорить о ценностях как о важных предпосылках действий? Или, может быть, это всего лишь антропоцентрическая психотерапия, как первоначально следует из Петрарки?

Начнем с того, что просто не будем употреблять этот термин так, как будто нам с ним уже все понятно.