От невозможного к возможному: язык и психотерапия

Возможна ли психотерапия на неродном языке, который учишь только несколько лет? Может ли сам терапевт качественно работать с клиентами в таких условиях? Как меняются представления о возможном и невозможном у человека в процессе психотерапии или обучения чему-то новому? В этой статье я хочу поделиться своим опытом 5-летнего обучения психотерапии на немецком, размышляя по ходу о том, как вообще меняемся мы сами и наше представление о себе.

Интересно, как способность или неспособность человека представить себя в новой роли влияет на процесс её освоения. Под ролью я широко понимаю здесь какой-то способ действовать, например, говорить на новом языке или водить машину.

Если роль “представима”, то есть, говоря языком Карла Роджерса, является частью Я-концепции, то на практике будет замечаться в первую очередь положительный опыт (“я могу, у меня получается”), который с этой Я-концепцией согласуется, а весь остальной – игнорироваться или искажаться в восприятии. То, что мы о себе представляем, будет соответственно помогать или мешать нам осваивать новую роль. Такое теоретическое представление о себе достаточно устойчиво, даже если не подкреплено реальным восприятием себя в действии. Но всё-таки новый, противоречащий Я-концепции переживаемый опыт может постепенно расширять и изменять её, вызывая в процессе напряжение и тревогу, пока это изменение ещё не произошло.

В начале моего обучения личностно-центрированной психотерапии мне трудно было представить, что я могу быть полезна кому-то в роли терапевта при таком ограниченном знании языка. К началу обучения я учила немецкий около двух лет. Если саму учёбу на другом языке я ещё как-то могла себе представить, то та её часть, где мне нужно было быть чьим-то терапевтом, казалась мне вовсе невозможной. Язык как таковой выходил на первый план и внутренне затмевал все другие аспекты терапии, а так же другие мои навыки и опыт. Как будто я конкурировала со своими коллегами в категории языка и, конечно, безнадёжно проигрывала эту конкуренцию носителям. Но практика началась очень быстро, и приходилось пробовать.

Постепенно я стала замечать, что коллеги тем не менее выбирают меня своим терапевтом и получают нечто ценное в нашей совместной работе. Каждый раз это удивляло меня, ясно ощущалось в моменте, но в целом всё ещё казалось маловероятным, а знание немецкого выходило на первый план. Хотелось объявить случившийся контакт случайностью. Время шло, такие ситуации повторялись, их накопившаяся критическая масса постепенно привела меня к внутреннему признанию, что язык является важным, но не единственным фактором, позволяющим терапевту быть терапевтом.

В моём случае в Я-концепцию входило то, что я могу учиться на другом языке, но не входило то, что я могу быть терапевтом на другом языке. Поэтому потребовалось немало времени, чтобы признать себя в этой роли, и этот процесс продолжается.

Сходный процесс проходят клиенты, обращающиеся за психотерапией. Приходя за помощью, человек зачастую хочет избавиться от чего-то (тяжелого состояния/ кризиса/ симптома), продолжая при этом действовать примерно так же, как он действовал раньше: так же, но эффективнее. В отношении к переменам всегда присутствует амбивалентность: я хочу измениться и при этом делать всё по-старому, то есть, ничего не менять. Трудно представить, что нужно внутренне так перестроиться, чтобы воспринимать всю ситуацию и свою трудность иначе, но это часто происходит в процессе психотерапии. Кроме амбивалентности я вижу здесь и невозможность мыслить новыми категориями, которые пока только предстоит создать.

Запрос клиента может лежать в разных плоскостях не только с точки зрения содержания, но и с точки зрения субъективной возможности-невозможности. Если желаемая цель хотя бы отдалённо представима (“хочу чувствовать себя так же хорошо, как до депрессии”), то такая цель, такой опыт присутствует в Я-концепции и будет легче интегрироваться в процессе. Если же желаемое лежит вне субъективно возможного, отсутствует в Я-концепции или противоречит ей (“хочу построить близкие отношения, но всегда чувствовал себя одиноко”), его может быть даже трудно сформулировать как цель и, тем более, трудно двигаться к такой цели, замечать признаки этого движения. Психика будет, в первую очередь, пытаться встраивать новый опыт в существующую Я-концепцию, искажая его, но стремясь сохранить устойчивое представление о себе. Хотя возможность и невозможность являются здесь исключительно субъективными, они начинают существенно влиять на процесс работы, вплоть до того, что она не начнётся, если невозможность окончательно победит.

Моё обучение так же включало в себя прохождение личной терапии. Хотя у меня уже был хороший опыт терапии на русском, я отодвигала начало терапии на немецком, как могла: трудно было поверить, что терапевт сможет хорошо меня понимать в условиях языкового и культурного разрыва. Было много сомнений, насколько свободно я смогу себя выражать и сколько моего внимания будет уходить на подбор слов неродного языка, который я начала учить уже во взрослом возрасте. Возможна ли в таких условиях психотерапия? Всеми этими вопросами я мучилась до последнего момента, когда уже нужно было начинать терапию, чтобы успеть пройти часы к сертификации. Пожалуй, это и была самая сложная часть: начать. Буквально на первых встречах я заметила, что не испытываю каких-то ощутимых трудностей в коммуникации (на тот момент мой стаж языка был 4,5 года), несмотря на то, что это был период пандемии и нам приходилось разговаривать с терапевтом в масках, скрывающих половину лица. Удивительно, как во всех этих немыслимых условиях терапия оказалась возможна. Терапевт хорошо понимала меня, её эмпатия и сочувствие явно ощущались мной через дебри языка, культурных различий и фильтрующую маску. Иногда я забывала слова, но могла объяснить нужный мне смысл другими; иногда переспрашивала, но это не нарушало наш контакт. Как же тогда ещё передаётся ощущение, что тебя понимают, если не через слова?

Терапевт пытается уловить не только произносимые слова, но и чувства, стоящие за ними, а так же чувства по поводу этих чувств. Например, клиент описывает какое-то радостное для него событие, но делает это смущенно – в этом проявляется неконгруэнтность. Важным в моменте тут может быть не само событие, и даже не радость, а смущение как актуальное чувство, позволяющее заглянуть в какой-то внутренний процесс человека. И если для первого уровня понимания – событийного – нужен в первую очередь язык (формальное описание события, что произошло), для второго уровня понимания – контекстуального – необходимо знание индивидуального и культурного контекста (что это событие значит для самого человека и в его окружении), то для третьего уровня понимания – коммуникативного или актуальных чувств – нужна чувствительность терапевта к некогруэнтности в целом и знание особенностей этого человека (например, какие чувства являются для него “трудными” или как у него проявляется смущение).

Влияние непосредственно языка с каждым уровнем убывает. Рискну даже предположить, что ограниченное знание языка может так перераспределять внимание терапевта, что он будет меньше уделять его языковым деталям событий, и больше внимания будет направлено в его чувствительность – к невербальным проявлениям клиента, общей атмосфере разговора. Так это часто ощущалось мной, когда я бывала в роли терапевта на немецком. Трудно однозначно сказать, помогает это или мешает моей работе, но это точно на неё влияет. Фокус внимания вынужденно смещается с языка на другие рабочие инструменты. Конечно, это происходит в том случае, если терапевт позволяет вниманию смещаться и не переживает слишком сильно по поводу языка.

Что даёт ощущение понимания мне самой в роли клиентки? Во-первых, точные отражения терапевтом того, что я говорю. Это очень связано с языком, но им не ограничивается. Важно то, чему терапевт уделяет больше внимания в моих словах, как расставляет акценты, и углубляют ли его отклики моё собственное понимание происходящего. Часто точные образы, слова или даже интонации давали мне чувство глубокого понимания, разделённости одного совместного пространства. Слова при этом могли быть очень простыми. Кроме этого, ощущение понимания мне часто давал тот факт, что терапевт помнит, что я рассказывала раньше, и вовремя привносит эти факты в актуальный процесс. То есть, терапевт держит в голове более полную историю клиента, что может быть трудно делать ему самому в моменте. Этот фактор скорее связан с памятью и ощущением времени, уместности, чем непосредственно с языком. И, наконец, мне важно видеть эмоциональную реакцию терапевта на то, что я рассказываю. Если терапевт достаточно открыт, конгруэнтен и не боится показать свои слёзы, смех, растерянность, смущение и другие чувства, это даёт глубокое ощущение контакта. Это неязыковой фактор. Если посмотреть на описанное как на три уровня понимания: слова, контекст и актуальные чувства, то влияние языка здесь тоже убывает.

Говорить на другом языке, который не учишь с детства, – это разрешить себе быть неидеальным. По-другому получится только молчать. Приходится заранее смириться с тем, что будешь понимать не всё, делать ошибки, забывать слова, неловко искать другие, пока собеседник ждёт тебя. Как ни старайся, этого не избежать. По-моему, это отличное лекарство от перфекционизма. Это дорога постоянных сомнений: то ли я сказала? Правильно ли я поняла? Я сейчас не поняла сказанное из-за моего недостаточного знания языка или потому что человек непонятно объяснил? Сколько раз я думала на язык, а потом оказывалось, что носители вокруг меня тоже ничего не поняли.

Если воспринимать всю эту ситуацию как соревнование, в котором ты конкурируешь с окружающими, то оно заранее проиграно. Невозможно обогнать носителя языка, если ты не носитель. Со временем становится заметно, что носители могут позволить себе роскошь расслабленно пользоваться языком, искажать слова, придумывать новые, “играть языком”. Пока иностранец всё еще старается сказать всё правильно.

Движение по лестнице языка – безусловно тоже движение от невозможного к возможному. Оно очень неравномерно и субъективно ощущается изнутри. “Я могу что-то сказать!”, “Как трудно найти слова”, “Какой сложный текст я поняла!”, “Кажется, я совсем всё забыла” – фазы всё время сменяют друг друга, но движение продолжается. И вот надпись, мимо которой ходишь каждый день, совершенно непонятная раньше, становится понятной. А потом вдруг обнаруживаешь себя в ситуации, когда первое пришедшее в голову нужное слово – на том самом другом языке, и надо перевести его обратно на родной!

Цели и ожидания от себя в языке всё время незаметно повышаются – соответственно продвижению. Поэтому легко расстроиться, что “всё стало хуже”. Скорее всего, не стало, просто внутренние ожидания уже поднялись на пару ступеней. Невозможное сместилось в область возможного, открывая место новому невозможному.

Представления о возможном смещаются и в психотерапии по ходу того, как человек постепенно меняется. Терапевт даёт новые точки отсчёта тем, как ведёт себя с клиентом: внимательно слушает, не торопит, честно пытается понять, замечает незаметное, помнит рассказанное и связывает всё в единое целое. Это создаёт безопасное пространство, позволяющее клиенту рисковать, честно пытаться понять самого себя и быть открытым в присутствии другого человека. Благодаря вниманию и поддержке терапевта, клиент ищет то, что ему самому нужно, и пробует то, что раньше казалось невозможным.

Чем мы можем помочь нашим клиентам и себе самим на пути от невозможного к возможному? Что помогало мне в процессе обучения? Первый сигнал о “возможности” моей идеи учиться психотерапии на немецком пришел сразу: к ответам на мои вопросы об учебной программе куратор приписала, что в институте время от времени учится кто-то из иностранцев. Этот простой факт ободрил меня. Меня очень поддерживали преподаватели и коллеги по группе. Я не встречала нетерпения в ответ на мои путаные поначалу попытки объясниться и получала тёплую обратную связь.

Конечно, внутреннюю невозможность нельзя превратить в возможность, воздействуя извне. Она должна сама перестроиться изнутри в процессе получения нового опыта. Но Другие, имеющие схожий опыт и подающие сигналы о том, что задуманное возможно, очень важны (в терапии эту функцию берёт на себя терапевт). Своей поддержкой и спокойным участием они дают временную опору, пока человек летит в воздухе, перепрыгивая от старого представления о себе к новому. Мне хочется, чтобы и этот текст стал для кого-то таким сигналом.