Это еще не Самость
Поскольку весенняя конференция посвящена «идентичности», а я толком не знаю, что это такое, я подумала, что прежде, чем подгружать в сознание известных мне авторов и их концепции на данную тему, будет интересно попробовать что-то промыслить самостоятельно. А если повезет - даже понять. Но нет, все же начну с маленького «справочного» шага: если какое-то понятие стоит в центре разговора, стоит хотя бы посмотреть, откуда оно взялось.
«Идентичность» - слово, которое так или иначе отсылает нас к самим себе. Оно происходит от латинского idem, «тот же самый», и за ним, кажется, скрывается отчаянное желание нащупать в самом себе что-то, что будет относительно постоянным и надежным. Это отчаяние можно понять, и тогда идентичность работает как ответ, как попытка чем-то законопатить трещину вопроса «Кто я?». О чем мы вообще говорим, когда говорим о «себе»? А мы помним, что хороший вопрос не всегда стоит портить ответом, и тем более не следует спешить с этим.
Войти в пространство этого вопроса можно через бессчетное количество дверей, из которых мне захотелось выбрать одну: короткий отрывок из «Болезни к смерти» Кьеркегора. Мне близок его тон, осторожный и сомневающийся, за которым, впрочем, я вижу скорее хулиганство, чем неуверенность. Устанавливая что-то на первом шаге, Кьеркегор тянет за коврик на втором, и вот наше понимание начинает шататься - и падает. Такие тексты для меня работают не только и не столько на когнитивном уровне, сколько на уровне настроения, расположения. Хайдеггер, возможно, сказал бы, что расположенность и понимание равноисходны, но я имею в виду понимание в более узком смысле - то, которое уже можно облечь в слова и передать другому.
К слову, существует версия, согласно которой Хайдеггер так много заимствовал у Кьеркегора для своей экзистенциальной аналитики, что как-то не решился в этом признаться (возможно, даже самому себе), а потому не стал его упоминать в своих текстах вовсе, в отличие от других философов, с которыми он активно полемизирует на страницах «Бытия и времени». Но это уже другая история, а мы вернемся к нашему отрывку. Мой замысел состоит в том, чтобы медленно, в каком-то смысле спотыкаясь на каждом шаге (мне видится, что так и было задумано автором) пройтись по этим трем абзацам и просто поразмышлять вслух. Следует сразу оговориться, что этот перевод не является каноническим. Я пользуюсь переводом Томаса Содейки, который, как мне кажется, ближе к языку самого Кьеркегора. Сравнение его с переводом супругов Исаевых могло бы стать поводом для отдельного семинара, а пока давайте просто полюбуемся игрой теней на развороте издания 93 года.
Итак.
«Человек есть дух (Aand). Но что же такое дух? Дух это Самость (Selvet). Но тогда — что же такое Самость? Самость — это отношение (Forhold), относящееся к себе самому, — вернее, это то [обстоятельство] в отношении, что отношение относится к себе самому (forholder sig til sig selv); Самость является не отношением, а тем [обстоятельством], что отношение относится к себе самому.
Человек — это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости, короче говоря, синтез. Синтез — это отношение двух [моментов]. Рассматриваемый таким образом человек еще не является Самостью.
В отношении между двумя [моментами] само отношение выступает как нечто третье (det Tredie) в качестве негативного единства, а два эти [момента] относятся к отношению, существуя каждый в своем отношении к отношению; тогда для того, кто определенность «душа» рассматривает таким образом, отношение души и тела является простым отношением. Если же, напротив, отношение относится к себе самому, это последнее отношение выступает как положительный третий [момент], и тогда мы имеем Самость.»
Кьеркегор начинает почти библейской формулой: человек есть Дух. Но уже здесь нас ждет небольшой подвох: в христианской традиции – и ей наследует наш язык, человек – это тот, у кого есть Дух, кто обладает духовностью, частичкой Бога в себе, кто совмещает в себе два начала и так далее. И тогда может показаться, что формула Кьеркегора звучит воодушевляюще: надо же, я и есть – Дух, без всяких «но», вау! Но что такое дух? – тут же спрашивает он. Дух есть Самость. Мы привыкли думать, что дух – это что-то возвышенное, не от мира сего, а он возвращает нас к нам самим. Имеет ли это слово Selvet какое-то отношение к Я (а именно так его перевела доктор философских наук Исаева)? Или к идентичности? Оставим эти вопросы напоследок.
Кьеркегор продолжает: «Самость – это отношение, относящееся к самому себе». Это уже напоминает какой-то дзенский коан. Давайте вслушаемся: отношение, относящееся к самому себе. Тогда что мы имеем? Два отношения, где второе относится к первому? Или отношение, рефлексивно обращённое на само себя? Но даже если так, не подразумевает ли слово отношение уже какую-то раздвоенность, где что-то (или кто-то) относится к чему-то или кому-то? И тогда как это: отношение к отношению? Похоже на два зеркала, поставленные друг напротив друга. Вероятно, это как раз тот случай, когда вопрос так и останется вопросом без правильного ответа. Единственное движение, которое мне видится возможным, это вспомнить слово расположенность, Befindlichkeit у Хайдеггера. Можем ли мы почувствовать в нем что-то вроде отношения первого порядка? Отношения, которое пока еще никак не относится к самому себе, но всегда уже дано нам в некой настроенности? И если мы попробуем тематизировать его, то не получим ли «отношение, относящееся к самому себе»?
Подумав так, я на секунду выдохнула, как человек, который, наконец, нащупал почву под ногами. Но нет, даже не через точку, а через запятую Кьеркегор предлагает «небольшое» уточнение, которое снова сбивает с ног. Он говорит: «вернее, это то в отношении, что отношение относится к себе самому». Что это за то такое, что за «обстоятельство»? Когда выше я писала, что ловлю в текстах Кьеркегора хулиганские нотки, я имела в виду как раз такие моменты, когда он как будто говорит мне: «Тебе показалось, что ты что-то уловила? Минуточку, я только внесу маленькую поправку!». Поправку, которая снова сломает всю конструкцию, где Самость просматривалась как некое особое саморефлексивное отношение, мета-позиция, если угодно.
Итак, Самость не совпадает с отношением к отношению, но сам факт (обстоятельство), что такое отношение возможно, - указывает нам на нее?
Давайте попробуем еще раз. Самость – не отношение, не какое-то конкретное содержание вроде отношения к себе или, прости господи, идентичности, и даже не отношение к этому отношению. Как бы это могло выглядеть, например, в психологии: «я чувствую себя ничтожеством, и мне больно от этого». В этом примере я уже не просто живу и переживаю себя определенным образом, а оказываюсь в точке несовпадения с самим собой. Казалось бы, эта точка несовпадения и обнаруживает для меня меня самого, мою самость, только не как «истинное я» и прочие гуманистические штучки, а как процесс? Кьеркегор уточняет: нет.
Что же тогда?
Выходит, что Самость – это какое-то «устройство» («обстоятельство»), благодаря которому отношение становится возможным. Так?
Поскольку ответа нет, остается только двигаться дальше по тексту.
Человек — это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости, короче говоря, синтез. Синтез — это отношение двух [моментов].
От этих строк веет духом Гегеля, но как человек, с Гегелем знакомый более, чем поверхностно, я просто зажму нос и обращусь непосредственно к строчкам Кьеркегора. Если понимать синтез как некую «связь между», соединение, то мы опять ненадолго можем оказаться на знакомой территории. Известные нам ходы экзистенциальной мысли 20 века уходят корнями в эти пары: бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости. Из них торчат уши хайдеггеровской заброшенности и бытия-впереди-себя, из нее же вырастает поэтичная формула Сартра «человек есть то, чем он не является, и не является тем, чем он является». Видится, что синтез в данном случае не «более высокая форма», подразумевающая снятие противоположностей (как у Гегеля, которого мы не читали), а скорее их напряженное сосуществование, напряжение per se. Болезненное, но хорошо знакомое место: мы все живем в этом напряжении, даже если не вполне осознаем его.
«Рассматриваемый таким образом человек еще не является Самостью», - продолжает Кьеркегор, и в этом «еще не» как будто таится какая-то надежда. Еще не, но уже что-то просматривается. Надежда ведет нас к следующему, последнему для нашего разбора абзацу, но если попытаться проглотить его целиком, он просто встанет в горле непроходимым куском. Попробуем двигаться очень медленно.
В отношении между двумя [моментами] само отношение выступает как нечто третье (det Tredie) в качестве негативного единства.
Что за негативное единство? Допустим, между двумя «моментами» существует связь, отношение, которое не сводимо ни к одному из полюсов, и Кьеркегор называет его «третьим». Почему (или по отношению к чему) оно негативное? У меня нет верного ответа, но первое, что приходит в голову, это что «негативное» подразумевает, что пока оно нам ничего не дает, и оно негативно в качестве искомого ответа.
Допустим, но дальше нас ждет еще один коан: а два эти [момента] относятся к отношению, существуя каждый в своем отношении к отношению.
Придется начинать сначала. Что за два момента? Пусть будет конечное и бесконечное. Они как-то относятся друг к другу? Пожалуй. Но Кьеркегор делает акцент на другом: они как-то относятся к отношению между ними. Что это значит? Поскольку понять это как математическую формулу я не в состоянии, мне приходится пользоваться тем, что под рукой: воображение, ассоциации. «Конечное» и «бесконечное» могут оставаться абстрактными философскими категориями, но если попробовать поместить их (да, впрочем, и две другие пары тоже) в человеческое измерение, мне почему-то вспоминается вопрос Раскольникова «тварь я дрожащая или право имею?». Этот вопрос или другие вопросы того же рода, например, изматывающие внутренние диалоги толкиеновского Голлума. Если мысленно развернуть подобный диалог или даже спор с самим собой, то две позиции (два момента) будут находиться в неснимаемом противоречии, и их синтез – это, собственно, сам внутренний конфликт, который возникает как третье. Обнаруженное таким образом третье тогда можно считать негативным в том смысле, что оно «просто есть», существует как напряжение, но ни к чему не приводит. Возможно, именно такие внутренние узлы Кьеркегор и будет позже описывать как формы отчаяния: иногда мы отчаянно пытаемся стать кем-то другим, иногда - любой ценой ускользнуть от самих себя. Но пока продолжим отчаянно двигаться вперед по тексту.
Кьеркегор идёт дальше, показывая, что к этому третьему тоже возможно отношение, «отношение к отношению». Причем каждый из «моментов» (на примере Голлума эта раздвоенность особенно отчётливо видна) существует в своём отношении к самому этому отношению, к напряжению между ними. Конечное может переживать его как страх перед бесконечным, бесконечное - как презрение к конечному. Свобода может ощущать это отношение как давление необходимости, необходимость - как головокружение свободы. Для души связь с телом может оборачиваться тюрьмой, тогда как для тела эта же связь открывает возможность выйти за собственные пределы. И именно здесь Кьеркегор сам возвращает нас к этой знакомой паре - душе и телу: «… тогда для того, кто определенность «душа» рассматривает таким образом, отношение души и тела является простым отношением».
Выходит, все то, что мы попытались обнаружить выше для Кьеркегора – «простое отношение». Спасибо, дружище, хотя, признаться, мне просто не было. Придется еще раз остановиться и спросить себя: каким «таким образом»? Как нечто «высшее» в человеке? Как противоположность бренному телу? Рискну предположить, что так и есть: если мы рассматриваем душу как часть антиномии душа-тело (конечное – бесконечное и так далее), то их синтез, а точнее – конфликт пока еще «простое отношение», негативное в отношении к вопросу Самости.
Окей, идем дальше, осталась последняя строчка.
Если же, напротив, отношение относится к себе самому, это последнее отношение выступает как положительный третий [момент], и тогда мы имеем Самость.
Итак, если мы совершим какое-то движение, мы в итоге получим Самость, обещает нам Кьеркегор. Но что это за движение? Я снова буду пробовать двигаться медленно.
«Если же, напротив» как будто дает нам понять, что это не нечто само собой разумеющееся или «простое», что здесь происходит какой-то важный не самоочевидный разворот. Можно ли сказать, что Кьеркегор говорит нам этим своим «если», что отношение может относиться к самому себе, а может и не относиться? Что Самость не гарантирована? И что если все же этот разворот происходит, возникает отношение уже как положительный третий момент. «И тогда мы имеем Самость». Тогда – это когда?
С этим вопросом тяжело оставаться наедине. Кажется, Кьеркегор в этом диалоге со мной уже дал все, что мог, подвел меня к последней черте, и дальше – сама. Но дал ли он ответ? Если рассуждать формально-логически, то да, у его сложного уравнения есть решение в виде «и тогда мы имеем Самость». Но нет! Он оставил меня с вопросом! Тогда – это когда? Хочется сказать: «Да я не знаю!» (тут было матерное выражение, но его пришлось убрать из деликатности), спросить еще у кого-то. Так что, выходит, Самость – это событие? Мы «имеем самость» при каких-то условиях, но ведь можем и не иметь?
Похоже, что Самость «по-кьеркегору» оказывается концом многих надежд. Надеждой, от которой приходится отказаться первой, будет надежда на некое сокровище, которое можно откопать, если достаточно глубоко копнуть внутрь себя; Самость - не священный грааль, скрытый под слоями ролей, травм и социальных масок. Что ж, находясь в экзистенциальной парадигме, мы и не делали на это ставку. Но вот рефлексия, мета-позиция, способность встать над собой и как-то отнестись к самому себе, сделать выбор, бла-бла-бла - отказаться от этого уже сложнее. Тогда получается, что «обнаружить себя», заметить собственное «отношение к отношению» - это все еще что-то «простое» и предварительное? Тогда что же остаётся? Возможно, нечто совсем неустойчивое - вспышка, Augenblick, мгновение, в котором я вдруг замечаю, что могу отнестись к тому, как я к себе отношусь. То есть, сама эта связка, отношение к отношению, каким-то образом принадлежит мне. Не в смысле собственности, а в смысле ответственности: она может быть иной.
Может быть, остановиться можно на вопросе, который имеет в том числе терапевтическое измерение: «тогда – это когда?». Что является условием возможности этой вспышки?